Ермек Турсунов: Для съёмок нужен был архар

10.12.2018 11:44

Ratel.kz традиционно по субботам публикует главы из будущей книги «Мелочи жизни» кинорежиссёра и писателя Ермека Турсунова

Говорят – умные режиссеры не связываются с детьми и животными. Мороки много.

У меня в каждой картине дети на переднем плане.

 Что касается зверей, так они тоже не на последних ролях. Причем, как правило, животные какие-то все непростые. Я бы даже сказал – характеристические.

То гриф, понимаешь, провозвестник, то яки – прозопопеи, то волки – ангелы возмездия, то мыши, то кабаны, то филины, змеи, перепелки…

Однажды нам даже пришлось снимать муху…

Ассистент по живому реквизиту наловил их в целлофановые пакеты и сидел на площадке, ожидая очереди. Причем мухи у него были, как и положено,  основные – в отдельном пакете и дублеры – в другом.

 По сценарию муха должна была биться и жужжать в ночной лампе, то есть – в стеклянной ловушке, символизируя безысходность. И, между прочим, прекрасно справилась со своей ролью. Жужжала высокохудожественно. И безысходно.

На посте нам даже не понадобилось ее переозвучивать. В кино вошел оригинальный жуж. Ну, в смысле, собственный голос мухи. Я хочу сказать – жужжание.

Как оно так получалось, не берусь судить. Наверное, стоит почитать Юнга. Покопаться у Фрейда. Они ж там что-то писали умное про подсознание. Что-то там, наверное, сидит?

Впрочем, частично ответ уже есть, в самом начале рассказа.

И вот – очередной фильм ("Жат". - Ред.). Очередной сценарий. Мой собственный, конечно. Ну, и, естественно, – новая проблема.

На этот раз понадобился архар.

Вот, спрашивается, почему именно – архар? Ну почему не собачка и не кошка? Ну, в крайнем случае, лошадь? Они ведь все – свои. Можно сказать, почти родня. Во всяком случае, ближе и понятнее человеку.

Нет! Архар - и всё.

Ну что ж. Архар так архар. Будем искать, как говорил Никулин. Вот только где?

Привычный круг вопросов.

Искать и ловить архара в дикой природе не представлялось возможным. Где его возьмешь? А даже если и поймаешь – как потом с ним работать? Он же дикий…

Но попытку мы все-таки предприняли.

Нашли Главного по архарам.

 И главный сразу заявил, что архар, в просторечии Ovis ammon – зверь особенный, из семейства полорогих – и с ним надо аккуратно. В чем особенность полорогих, мы тогда еще не знали.

 Специалист по архарам научил.

 Выяснилось.

 Горный баран имеет семь разновидностей: алтайский горный баран  – Ovis ammon ammon, тибетский горный баран – Ovis ammon hodgsonii, тяньшанский горный баран – Ovis ammon karelini, памирский горный баран, горный баран Марко – Ovis ammon polii, гобийский горный баран, аргали Дарвина – Ovis ammon darwini (и здесь Дарвин), северокитайский горный баран – Ovis ammon jubata и каратауский горный баран – Ovis ammon nigrimontana.

 Мы остановились на земляке, а именно – на каратауском горном баране – нигримонтане. Зачем нам северокитайский, правда же?

 Как человек, наученный горьким опытом, я сразу же стал выяснять, когда у архаров брачный период. Чтобы не нарушать график занятости. Не наш, конечно, а архаровский. Оказывается – с октября по декабрь.

 Ну и отлично. Успеем. Съемки планировались как раз с августа по октябрь. Впритык к архаровским свадьбам.

 В зоопарке нас уже встретили как родных.

- Кого на этот раз? - поинтересовались участливо.

- Архара, - сказал я.

- Конечно, - ответили нам.

 И повели в самый дальний уголок.

Архар обитал вдали от людских глаз. Неподалеку от нашего старого приятеля – келинского грифа. Видимо, у них там, в закутке, что-то вроде дома престарелых. Местная богадельня.

 Архар всем своим отрешенным обликом красноречиво подтверждал самые пессимистические наши опасения. Лет ему на вид было – если мерить человеческими мерками, – где-то под четыреста. Ну, хорошо – триста девяносто восемь…

 Правый глаз наполовину закрывала глаукома. Им он смотрел на белый свет безо всякого интереса. Седина густо покрывала не только бороду, но и спину. Передвигался он в своем вольере очень экономно, мелкими недужливыми шажками.

 Одним словом, старик был весь в прошлом. Хотя издали смотрелся, конечно, солидно. Было в нем что-то аристократическое. Эдакий барон-изгнанник. Сиделец со стажем. Диссидент. На Кису Воробьянинова чем-то смахивал.

 Загрузили мы этого барона в свой грузовичок и повезли в горы. Туда, где некогда прожигали свои жизни его гордые отцы и деды. Где парили под кучевыми облаками величественные орлы. Где обитал высокий дух свободы и неукротимой дикости.

 Родина, надо признать, на барона впечатления не произвела. Конечно, я не ждал, что он бросится целовать землю или  биться от счастья рогами о камни. Нет. Как и предполагалось, ничего такого барон изображать не стал.

 Он вылез из клетки, бросил на нас надменный взгляд, скучно огляделся по сторонам и принялся жевать прошлогоднюю траву. Бежать или, как пишут в красивых романах – «рваться на волю», «сбросить оковы и умчаться в дали светлые» – барон не собирался. Свобода, как понятие трансцендентальное, барона, судя по всему, не интересовала. Причем давно и бесповоротно. По-моему, он даже не знал, что это такое вообще.

Из практических соображений мы не спешили знакомить барона с его ролью. Дело в том, что по сценарию барона должен был убить на охоте оголодавший  мальчик. Ножом. Убийству предшествовала, как и полагается, жестокая драка.

 Мне - почему-то - казалось, что барона не стоит посвящать в такие мелочи. Подлинные аристократы – они ведь фаталисты. Они принимают удары судьбы с благодушной улыбкой и распахнутым сердцем.

К тому же, если брать во внимание почтенный возраст нашего барона, то, полагаю, его вообще не должна была волновать мышиная возня вокруг такой эфемерной субстанции, как жизнь.  И барон оправдывал все мои предположения: он был подчеркнуто сух, отстранен и чрезвычайно высокомерен.

Что касается мальчика-актера, то ему я в подробностях объяснил смысл сцены. А именно - что надо бежать за архаром, размахивая ножом. Можно даже с криками и нецензурной бранью. В помощь  художественной достоверности. Главное – наглядно демонстрировать недвусмысленность своих намерений.

Я рассчитывал, что при таком раскладе барону придется  ориентироваться по ситуации. В тайне я надеялся, что барон все-таки примет вызов. Пусть и без особого энтузиазма. Ведь если задуматься: кому понравится перспектива быть зарезанным во время лесного променада каким-то незнакомым чокнутым мальчиком?

 Стали готовить мизансцену. Развернули аппаратуру.

 Я видел, как постановочная группа пытается спрятать свои сомнения. По всему чувствовалось, что вся эта затея с нежданчиком для барона – большая авантюра. Ждать от него актерской прыти не приходилось. Вдобавок ко всему он стал вдруг прихрамывать. Главный по архарам сказал, что горные тропы вызвали у старика обострение артроза.

Если честно, я давно заметил, что руководство родного зоопарка при моем появлении всячески пытается подсунуть мне, мягко говоря, лежалый товар. Впрочем, понять их можно. У киношников – плохая репутация. После них даже трава не растет.

Всё это миф, что в кино интересно. В кино – неинтересно. В кино – скучно. Это я вам на полном серьезе говорю. В кино работают циники. И алкоголики. Чаще всего это сочетается.

И вообще, чтобы успешно работать в кино, нужно иметь весь джентльменский набор счастливого человека. А это –  хороший желудок, бесчувственное сердце и ни грамма  совести.

Примерно половина нашей группы всеми этими качествами обладала в полной мере. Следовательно, ничто нам не мешало заняться созданием нетленки. И мы немедля приступили к сеянию «вечного и доброго».

 Для начала нам нужен был кадр спасающегося бегством архара. Не надеясь на актерские импровизации, мы привязали к рогам престарелого барона надежную веревку и принялись с азартом гонять его по крутым горным склонам.

Старикашка нашу игру не поддержал. Он поступил весьма коварно. Говоря проще – барон задохнулся после второго же дубля и повалился на землю, жадно хватая воздух ртом. Мальчика, то есть партнера по сцене, он демонстративно не замечал, хотя мальчишка усердно кидался на него с ножом, страшно таращил глаза и матерился в самое ухо. По батюшке.

Барон не реагировал.

Так нам открылась еще одна неприятность. Главный по архарам сказал, что, скорее всего, барон плохо слышит. А может, и не слышит вовсе.

Короче, барон был абсолютно глух. Максимум, чего удалось от него добиться, – вялый рывок по прямой и резкое торможение на всех четырех у ямы, через которую он должен был, по идее, легко перемахнуть. Словом, на дикую погоню по густой лесной чаще (как это было красиво прописано в сценарии) наши догонялки не походили никак.

Но киношники – народ смекалистый. Нашли выход.

Барону дали отдышаться, потом подвели к высокому каменному выступу. Положили камермэна вниз, под самый выступ. Оставалось архара столкнуть. При таком раскладе барону придется прыгать, чтобы не рухнуть на оператора всем своим весом.

 Барон все это сразу просек и уперся. Как баран.

 Да, он был слеп на один глаз и туговат на оба уха, но психом он не был. Прыгать ему не хотелось. Ему было страшно. Но искусство требовало.

 Спереди его тянули рабочие за рога, сзади подталкивали ассистенты по живому реквизиту. С невероятными сложностями барона, несмотря на все его героическое сопротивление, удалось-таки столкнуть. Барон, как мне показалось, ругнулся матросским матом, зажмурился и ушел вниз.

Камермэн показал большой палец. Я побежал смотреть плейбек.

План снизу выглядел довольно живописно. (А снималось еще и в рапиде.) Правда, все подробности старческой анатомии смотрелись чересчур выпукло. Можно сказать, даже эпично. В каком-то смысле это придавало кадру поэтический пафос и подчеркивало первобытное естество.

Повторять не стали. Старик нам был еще нужен.

Оставалась драка.

Барон, как и ожидалось, воспринял новую идею с демонстративной брезгливостью. Применять грубую физическую силу к мальчику, пусть даже и вставшему на скользкий путь убийцы, он отказался наотрез.

Я задумался.

Нужно было найти вескую причину, по которой барон мог бы кинуться в безшабашную драку.

 Женщины? Судя по всему, барона они давно перестали интересовать.

Деньги? Смешно даже думать.      

Оставалось только личное оскорбление. Может, тогда он зашевелится?

Но тут возникала следующая проблема.

Как можно оскорбить барона? То есть – архара. Вернее – чем? Как вывести из себя этого невозмутимого хладнокровного горца?

Я предложил мальчику-актеру толкнуть барона. Мальчик толкнул. Барон не отреагировал.

Тогда я сказал ему: «Ударь его прутиком». Мальчик послушно ударил барона прутиком. Барон глянул на него и, как мне показалось, ехидно хмыкнул.

- А ну-ка пни его! – предложил оператор.

 Мальчик дал пинка. Барон только улыбнулся.

- А давайте брызнем в него водой? – предложил ассистент.

 Брызнули.

Ноль.

Что же делать?

 Видимо, барон за долгие годы заточения постиг в сознании своем некую истину, которая не позволяла ему воспринимать мир как непрерывное противостояние. Как антагонизм. Как вечный бой за место под солнцем.

Барон пребывал в глубочайшей нирване. Сама идея насилия ему глубоко претила и вызывала отвращение. Барон был идейным пацифистом.

Не уверен, был ли наш барон знаком с трудами Ганди, читал ли беллетристику Толстого и что он думал о подвижничестве Матери Терезы, но весь его возвышенный облик выдавал в нем благородного гуманиста, противника мелких тщеславных целей, каковым в данном случае выступал я.

- Надо загнать его в тупик, - предложил Второй (ред. Второй режиссер - First Assistant Director).

- Зачем?

- Животные не любят, когда их загоняют в тупик, - ответил Второй, демонстрируя знание предмета. - Они инстинктивно пытаются оттуда вырваться. Мы поставим мальчика в коридорчик, он закроет ему отступление, и баран кинется на него.

- Можем потерять мальчика, - выразил сомнение руководитель каскадерской группы.

- А вы на что? - резонно возразил Второй. - Если что, будете рядом. Подстрахуете.

- Чего мы сделаем? – не расслышал руководитель каскадеров.

- Под-стра-ху-ете! – по слогам произнес Второй.

 Художники пошли рыть тупик в ближайший овраг. Операторская группа принялась монтировать кран для съемки с верхней точки. Каскадеры стали готовить мальчика в последний путь: щитки, корсет, налокотники, наколенники…

Короче, все были заняты делом. Лишь один барон, с веревочкой на рогах, мирно пасся неподалеку и, как мне казалось, в мыслях своих перебирал четки в каком-нибудь затерянном даосском монастыре.

Солнце стремительно садилось.

Я понимал, что сегодня мы этот ужас снять не успеем.

Во-первых, художники должны вырыть высокохудожественную западню, а это – время.

Во-вторых, оператору нужна раскадровка: слишком сложная и многоплановая сцена.

В-третьих, каскадерам, хотя бы вчерне, нужно понимать последовательность кадров. Мальчика терять не хотелось. Пусть даже с учетом состояния нашего престарелого актера. Да и барону пора бы уже вернуться из астрала в реальность. Слишком много событий за один день. Это следовало как-то переварить.

Короче, отложили съемку. Занялись другими делами.

Но «чаша сия неминуема есть». И через два дня мы все сидели в яме. Вернее, в западне, в которую загнал добродушного архара одичавший кровожадный мальчик. И на этот раз у нас уже имелся на руках план. И мы втайне предвкушали яростный армагеддон.

Барону по обыкновению намотали на рога веревку. Он уже не сопротивлялся и, как мне показалось, с мазохистским удовольствием подставил свои рога. Правда, художники с декораторами на этот раз пошли дальше в своих фантазиях. Им надоело толкать и таскать архара на привязи, и они приспособили веревку к заранее сколоченной хитромудрой штуковине. Что-то в духе пифагоровских изобретений. Издали она напоминала виселицу. 

В ответственный момент рабочие по команде должны были вздернуть барона так, чтобы со стороны показалось, будто бы архар неистово вскочил на дыбы. А потом, также по команде, отпустить веревку. Опять же со стороны это должно было выглядеть так, будто бы архар прыгает на мальчика сверху и пытается затоптать. При этом рабочие должны были поднимать и опускать архара в заданной точке, чтобы оператору легче было следить за фокусом.

Стали репетировать. 

Барона пару раз вздернули и отпустили.

Вяловато.

Веселые качели, которым бы обрадовалась любая малышня, барону явно не понравились. У него моментально закружилась голова. Он театрально закатил глаза, в точности, как Сара Бернар в «Даме с камелиями», и пустил со рта пену.

 Постановщики пришли в бешенство. Главный по архарам в бессилии развел руками. Гримерша, у которой дома жили три собаки и четыре кота, заплакала.

 По правде говоря, если бы не фактура, я бы никогда не утвердил такого никчемного актера на эту роль.

Так оно часто случается в кино. Ну не тянет актер, хоть убей. Но зато – фактура! И никуда ты от нее не денешься. Вот и приходится придумывать всякие фокусы. Кино ведь, по сути, грандиозная обманка. Шулерство, если уж совсем честно. И чем больше в нем фокусов, тем выше класс шулеров.

Вариантов у нас не оставалось. Сцену надо было снимать в любом случае.

Барон прекратил сопротивление на четвертом дубле и полностью доверился судьбе. Он прикинулся куклой. Соломенным манекеном. Мягким чучелом горного барана.

Ну и ладно. Хотя бы  так. Все равно безучастное выражение его лица в кадр не попадало. 

За пару часов мы отбарабанили жестокую драку мальчика с архаром, снимая каждый план по отдельности. Что касается убийства, то тут я включил свой опыт.

Все западные кинофестивали рьяно блюдят права животных. Они не любят, когда в кадре гибнет собачка. Или птичка. Не говоря уж о краснокнижных. Им легче покрошить сотню-другую людей и вылить с экрана на зрителей литров сто человеческой крови.

А вот с животными так нельзя. С животными они обходятся куда мягче. Короче, животных в том же американском кино любят больше, чем людей. Возможно, в этом есть своя плохо скрываемая  правда…

По сценарию нашего барона ждал величественный конец. С этим делом у нас обычно проблем не возникало.

Укол.

Меня всегда спасал укол. И в «Келин», и в «Шале», и в «Кемпире», и в «Кенже». И вообще - везде. И потом с чистой совестью пишешь в конце титр – «Ни одно животное не пострадало».

Что касается моральных страданий тех же животных, то в уставах больших фестивалей насчет этого ничего не сказано.

 Съемку мы заканчивали поздней ночью.

Барон, намаявшийся за день, спал на дне ямы. Как убитый. Из глубокой раны его, нарисованной плачущей гримершей, сочилась свиная кровь. Мальчик скакал на нем, празднуя свою дикарскую победу. Операторы нарезали «крупняки».

А мне хотелось думать, что барону снятся горные вершины, мерцающие в пьянящем воздухе свободы. Слышится неясное бормотанье буддийских монахов и звон далеких колоколов.

…Журчит в тени прозрачная вода, стекающая по гладким камням. Отливает бирюзой весенняя травка. Стелется низко предрассветный туман.  И пасутся козочки, поглядывая с нескрываемым обожанием на полного сил и мощи своего господина. На своего предводителя и вожака. На фельдмаршала без страха и упрека. На ярого басилевса и лукумона.

На нашего доблестного барона. 

23
0
0

Другие материалы в этой категории: Борис Ложкин — продать в кредит »